1920-е - «Девки» Николая Кочина и быт русской деревни 20-х
В поисках бытописания деревенской жизни 30-х откопала роман Николая Кочина «Девки», вышедший в 1929 году и посвященный страстям и радостям эпохи НЭПа, накануне коллективизации.
Расскажу, что полезного можно извлечь из художественного произведения для исследователя семейной истории.
Будут спойлеры, поэтому если вы планируете читать роман, подумайте, не отложить ли пост на потом.
Текст с цитатами, минут на 5-7.
«Девки» Николая Кочина и быт русской деревни 20-х
thethirtiesВ поисках бытописания деревенской жизни 30-х откопала роман Николая Кочина «Девки», вышедший в 1929 году и посвященный страстям и радостям эпохи НЭПа, накануне коллективизации.
Расскажу, что полезного можно извлечь из художественного произведения для исследователя семейной истории.
Будут спойлеры, поэтому если вы планируете читать роман, подумайте, не отложить ли пост на потом.
О девках
Название намекает на феминистскую линию, и да, в центре истории - две девушки, Парунька (Прасковья) и Марья, обеим на старте сюжета 17-19 лет. Кочин на примере двух персонажей показывает, как изменилась женская жизненная траектория между революцией и войной, а точнее как болезненно для всех она менялась. Законы о всеобщем избирательном праве уже вышли, процедуры брака и развода упростили, объявили курс на освобождение женщины от кухонного рабства и т.д. А на деле все, конечно, сложнее. Тем более в селе в Поволжье.
Марья - дочь зажиточных родителей, послушная, но в то же время не готовая игнорировать сдвиг гендерных ролей в новом советском обществе. Она смиренно выходит замуж за нелюбимого парня по выбору родителей, поначалу терпит побои и придирки, но убедившись в бесчеловечности мужниной семьи уходит и заводит роман с бойким парнишкой-агитатором, без венчания и на виду у деревни. В итоге влюбленные съезжаются, а Марья осваивает и грамоту, и политграмоту, берет на себя роль адвоката женских прав в селе.
«Пусть осуждают. К черту приданое. Человек всего важнее. Вот тут ты волю свою выкажи...— Воля- то у меня не своя. Федя.— Чья же она?— Общая. Уйди я самовольно— родные с горя умрут. А уж тут и мне счастья не будет. Я и намекни вчера: «Ты не вини меня, говорю, маменька. Ты свою молодость вспомяни...» Так мать белее снегу сделалась. На коленях меня молила не намекать об этом тятеньке...»
У Паруньки другие вводные: дочь батрачки, матери-одиночки, сирота, не имеющая даже своего огорода. У нее меньше опор и от этого больше свободы, т.к. никому не нужно угождать, хоть ей и приходится пройти через унижения и насилие от соседей за самоволие. Парунька уходит в город (Нижний Новгород) и дорастает до ответственной общественницы, а позже в числе 25-титысячников приезжает в родное село бороться с пережитками буржуазного прошлого с высоты своего нового авторитета.
«Парунька была с детства приучена к мысли, что на течение сельской жизни оказать влияние может только само начальство. Еще мать рассказывала ей, что мир всегда был сильнее каждого и, ежели желал,— отдавал человека в солдаты, сажал в острог и гнал на поселение. Но сейчас, по тому, как говорили Анныч и Федор и как отзывались они про старую жизнь, становилось ясно, что деревенский мир на самом деле не так уж прочен и с ним надо и можно драться».
(Замечаю, как сложно писать об этих временах и событиях, не скатываясь в протокольный язык. Кочин, к счастью, только к концу романа начал тонуть в формулировках, вторящих газете «Правда». Текст книги в основном живой, легкий и насыщенный деревенским говором, пословицами, шутками.)
Есть в «Девках» и второстепенные женские персонажи. Благодаря историям героинь понятно, насколько ограничены они на самом деле были в 20-е, как мало далекие законы влияли на восприятие женщин обществом - и как много значили традиции и мнение мира (деревенского коммьюнити). Осуждалась женская грамотность, неповиновение старшим, отказ соблюдать церковные правила, а уж слухи о сексуальном опыте без брака сразу переводили девушку в разряд доступных.
Встретила много перекличек с исследованием Лоры Олсон и Светланы Адоньевой «Традиции. Трансгрессия. Компромисс» о русской женщине в деревне на материале бесед с пожилыми поселянками и анализа литературы в основном северных регионов страны. В частности, о распаде традиционной семейной иерархии, разрыве детей и родителей. В этих книгах, в отличие от фильмов эпохи, больше нюансов и сложных решений, нет никакого четкого момента перехода к «светлому будущему» с идеальными людьми - честными, сильными и смелыми.
Быт и детали
Критики ругали автора за излишний интерес к этнографии, но вот это-то я и считаю главной ценностью романа! Здесь и подробные описания деревенских мод, рациона, странных обычаев вроде фейкового сватовства или подслушивания-подсматривания девицами под окнами чужих изб. И аккуратная передача деталей свадебных обрядов (да, в середине 20-х все еще венчали в церкви), и местных промыслов, и экономических отношений. Причем сюжет растянут на 5 лет, поэтому перемены в быту и отношениях тоже отмечаются.
«Теснились бахвально тарелки с мелкими рыжиками, волнухами. Ватрушек с грибами и пряженцев навалено было в восемь ярусов. Пирожки румяные. Говядины гора, полным полно конфет в тарелках, тульских пряников, коврижек, кренделей, оладьев с медом. На подносах— насыпью кучи орехов, грецких, китайских, кедровых. В тарелочках— изюм, урюк, винная ягода. В глубоких плошках— моченые яблоки. Всего не перечесть. И между закусок бутылки с настойками: перцовка, вишневка, лимонная, брусничная, малинная».
Чуть ли не самым интересным было по ходу действия понимать - о, вечерки все еще проходили как до революции! «Зингер» в приданом девушки уже был достаточным поводом взять ее в жены! хм, а вот удивительный обычай парням и девушкам спать рядом без репутационных последствий потихоньку исчезал как раз в эти годы..
«Ей разом припомнились случаи, когда та или иная подруга из разряда «так себе» поднималась в глазах у всех до положения лучшей невесты, как только приобретала швейную машинку Зингер или кровать с горой подушек».
«что касается удовольствия,— говорил Бобонин,— никаких препятствий. В образованности главная сила. Подвалишься к ней, начнешь сыпать разные американские слова: «абсолютно», «вероятно», ну уж тут ни одна не устоит против образованности».
«Со всей округи по праздникам сюда сходились гулять девки и парни. В былые дни здесь кружилась пьяная молодежь, кровянилась в драках, обижала девок, и тут же влюблялась, плясала и звенела тальянками, а девки хвастались обновкой и щелкали орехи. В былое время запружалась Девичья канава доверху голубыми и зелеными ситцами и галочьей чернотой суконных пиджаков и лакированных сапог. Теперь гармонь стала плакать реже, меньше приходит девок, парни бросили драку и пляс— выветривается прежнее».
«Парунька увидела свою артель: самая старшая, она сидела полукругом отдельно в кустах, без гармоний и парней. Девки грызли семечки, держа их в платочках. Все до одной в узких по моде юбках, загнутых до колен и собранных позади в складки, чтоб не испачкать о траву. Густо напомаженные лица белели из- под черных кисейных косынок, как у покойников. У двух или трех на лоб свешивались пряди волос, вровень подстриженные ножницами: это самая новая мода».
«Подкралась пора свадебных пиршеств. Девки обзавелись квартирами для зимних посиделок, каждая внесла свою долю оплаты. Квартиры сдавались малосемейными вдовами, одинокими, сиротами, старыми девками».
«Девки рядились напропалую. То надевали старинные сарафаны с набойчатыми рукавами, перешедшие к ним от теток, матерей и бабушек, на плечах— турецкие шали да черные шелковые платки с оранжевыми цветами в косяках; то вдруг являлись на посиделки в коротких платьицах, несуразно обтягивающих деревенские ядреные, тугие тела; то приходили в газовых шарфах, как в радуге, в гетрах и в юбках с множеством на них затейливых пуговиц, искрящихся и сияющих. По целым суткам девки проводили на квартирах, где стоял бесперебойный гам, грохот, визги, стон, лязг и безутешно рыдала двухрядная гармонь. Ох, как рыдала!»
«Парни отличались рубахами из яркого сатину и галстуками всех рисунков, показывали желтые штиблеты с острыми носами и прорезиненные плащи, хрустящие, как свежая капуста».
«Ночевали парни у девок на лавках и на полатях, но чаще всего под девичьими шубами, деля девичье тепло. Летом они ходили к девкам в шалаши, в погреба, в амбарушки. Такая ночевка привита была искони — это было не зазорно даже в глазах старших и отнюдь не вело к напастям».
Как бы я хотела, чтобы кто-то так же любовно и подробно написал о жизни в местах, где жили мои предки! Однозначно стоит читать потомкам нижегородцев.
«Мы в селах живем в обстановке ужасающих контрастов. Читают Маркса и рядом по соседству гадают на бобах. Молятся от засухи святому отцу Серафиму и тут же радио на соломенной крыше, слушают лекцию про план ГОЭЛРО и освещаются лучиной, тут элементы социализма и средневековье рядом».
Не только про женщин
Довольно большое пространство романа посвящено переходу к коллективному хозяйству: сопротивлению деревни, методам изворотливых кулаков, работе с агитацией и т.д. Спасибо Кочину за эмпатию почти ко всем участникам (не считая церкви) - здесь и кулаки не однозначно негодяи, и у комсомольцев не ангельское поведение. Разумеется, сюжет выстроен так, что новый советский человек побеждает темную массу, но это неудивительно. Автор в период написания беззаветно верил в социализм и идею коллективизации, но учтем, что он еще не видел начала 30-х с раскулачиванием, голодом, нищетой и закрепощением села. Говорят, в поздних произведениях его идеи слегка изменились, а после и сам он попал в лагерь..
«Трудно дать представление о той степени скопидомства, до которой доходят крестьяне, когда стремятся выбиться в люди. Не зажигали огня, чтобы экономить на керосине и спичках. Ходили даже босые и, только выходя на улицу, обувались в лапти. Клали в хлеб лебеду, осиновую кору, мелкую мякину. Яйца, масло, овощи из огорода, яблоки из сада — все это шло на рынок. Не знали ни нижнего белья, ни мыла. Дров не покупали. Варвара ходила с детьми в барский перелесок и собирала там хворост».
«Он вспомнил, что в тех местах, где много лесу, крестьяне строят пятистенные дома. В передней избе у них чисто и просторно — там цветы, начищенный самовар, вытканные половики. Там можно было бы жить по-человечески. Но крестьяне запирают эту переднюю комнату и держат ее на случай, для гостей, для посторонних, а сами живут в грязной прихожей комнате, в которой вши, теснота и тараканы».
Возможно, я додумала, но в тексте высмотрела некоторые любопытные метафоры: например, главный кулак деревни прибирает к своим рукам мельницу и сколачивает на ней состояние, попутно сфабриковав «утопление» идейного противника, а в русской традиции мельницы - место концентрации нечистой силы, в т.ч. русалок, заманивавших мужчин в воду.
«Выйдя за ворота, он присел на обломок жернова, закурил и стал рассказывать Марье про очередную историю исчезновения в районе неизвестно куда целой кулацкой семьи. — Говорят, на городских стройках их очень много, — закончил он, — и даже находят среди ударников».
Минусы
К финалу язык романа становится все больше и больше похож на текст плакатов или агитречей, читать и сложно, и страшно. Даже Парунька из живой противоречивой героини становится довольно плоской, функцией.
«Во всю стену плакат: «Наступление на капиталистические элементы по всему фронту». На другой стене плакат: «Примиренчество с правым уклоном — убежище оппортунизма». На третьей стене плакат: «Ликвидация кулачества как класса на базе сплошной коллективизации».
И еще. Не все разделят мое мнение, но мне не хватило физиологичных деталей. Как люди пахли, дышали, как соприкасались и что делали со своими телами. Кочин аккуратно обходит почти все такие моменты, хотя сцену брачной ночи Марьи с мужем, говорят, отметил Мандельштам.
Впрочем, книгу о деревенской женщине и так написал мужчина, и за проявленную им в романе эмпатию и наблюдательность, за описания крестьянских будней уже можно многое простить.
Народное творчество
На закуску. Поговорки, стихи и причитания органично встречаются по всему тексту, делюсь любимыми.
Любить богатых нам не можно,
Они уж очень к нам тово.
Нос воротят невозможно
И воображают много о себе.
Найдем невесту и получче
И погулять найдем мы с кем,
Сама потом пущай жалеит,
Что не любила нас зачем.
— «А тебе что, дедушка, бояться за кулаков? — Барана стригут — овца дрожит, красавица».
«У кого совесть нечистая, так тому и тень кочерги — виселица».
«Прозываются Мокрые Выселки, лесная сторона, темь невообразимая. Одной рукой персты кладут, другой рукой рубли крадут. Чтоб их там всех свело да скорчило!»
